Если бедствие неизбежно угрожало башне Мефиса, то Диалона справа оно уже поглотило. Гордая голова барана — символ упорства — всё ещё висела высоко, но выше её строение было обращено в руины. Странное дело, но мало что с верхних этажей упало на улицы внизу; большая часть камней и древесины лежала кучей наверху, словно башня была каким-то образом взорвана.

Сотни фигур заполонили область вокруг ступеней, ближайшие к выходу были облачены в лазурные, золотые и чёрные робы трёх орденов. С ними стояли десятки закрытых капюшонами фигур в нагрудниках — храмовые надзиратели мира — с мечами и пиками в руках. Верные последователи Храма сражались с отрядом, чьи передние ряды были одеты в простые крестьянские и фермерские одежды верхних земель далеко к северо-западу от огромных джунглей. Бледная кожа и более плотные одежды этих первых фигур составляли резкий контраст не только в большинстве своём смуглым служителям храма, но также тем, кто совершал большую часть успешных наступлений позади передних нападающих. В самом деле, в массе своей Триединое атаковали коренные жители Тораджи, приметные своими широкими, струящимися красными и фиолетовыми одеждами, а также длинными чёрными волосами, связанными на затылке.

Хотя именно нападавшие держали бо́льшую часть факелов, пламя, поглотившее многие соседние участки города, не было, по большей части, делом их рук. На самом деле никто не мог с уверенностью сказать, откуда взялись первые огни; похоже было только, что поначалу их направляли жрецы… И этого оказалось достаточно, чтобы симпатия к Триединому уступила место ярости.

Эта ярость и стала той побудительной силой, которая была необходима, чтобы подстегнуть Ульдиссиана разрушить храм без дальнейших промедлений. Когда он только прибыл в Тораджу — и как только превозмог ошеломление от такого большого числа людей, сгрудившегося в одном месте, — Ульдиссиан думал постепенно оказывать влияние на население, призывая просто выгнать жрецов и их подопечных из города. Но после такого гнусного злодеяния, — из-за которого погибли десятки местных и даже кое-кто из его первоначальных приверженцев, — ни капли сожаления не осталось в сердце бывшего фермера.